Д.В. Пивоваров (Екатеринбург) Р. Нибур о христианском пацифизме

Д.В. Пивоваров (Екатеринбург)

Р. Нибур о христианском пацифизме

Рейнхольд Нибур (1893—1971) — влиятельный американский богослов, сторонник «диалектической теологии». Наиболее известны его книги «Моральный человек и аморальное общество» (1932), «Природа и судьба человека» (1941?1943). В 20-е гг. он признавал себя пацифистом и до 1934 г. занимал пост национального председателя Общества Примирения. Нибур никогда не считал себя фанатичным пацифистом, но его пассионарное миролюбие было вполне искренним. Источник социальных кризисов, захватнических войн и агрессивной интолерантности он усматривает в первородной греховности человека. Человек способен к творчеству и свободен выбирать между добром и злом, поэтому он существо не только созидающее, но и разрушающее. Грех человека укоренен в его неизбывном стремлении стать независимым от Абсолюта и от других людей. История человечества развертывается как растущий конфликт между сверхразумной волей Бога и иррациональной свободой воль всех людей. Забывая о своем ничтожестве перед Богом, человек мечтает подчинить себе историю. Но только религия дает индивиду возможность осознать природу его греховности и пробудить в нем чувство личной вины перед Богом. По убеждению Нибура, всякий человек, если он постепенно совершенствует свой дух, способен научиться терпимости к любым проявлениям жизни. Однако так мыслят далеко не все христиане. Всякий раз, когда обостряется историческая ситуация, возобновляются споры о том, в самом ли деле Церкви присущ пацифистский характер или она лишь обязана сформировать его в неопределенном будущем. Противники пацифизма доказывают, что пацифизм — это ересь. Пацифисты же утверждают, что боязнь Церкви публично объявить о своей приверженности к пацифизму есть отступление от веры.

В этой дискуссии Нибур занял позицию диалектика, четко обрисованную им в очерке «Почему христианская церковь не пацифист» (1940). По его мнению, нежелание Церкви открыто следовать пацифизму — вовсе не ренегатство. Скорее, двойственное отношение Церкви к миротворчеству связано с тем, что она не упрощает сути Евангелия, не отождествляет Благую Весть с «законом любви». Христианство не есть всего лишь новый закон, т.е. закон любви. Оно измеряет подлинное человеческое существование не только предельными нормами совершенного поведения, диктуемыми законом любви, но также фактом греха. Христос — истинная норма для каждого человека, но вместе с тем каждый из нас в некотором смысле распинает Иисуса Христа. Добрая новость Евангелия вовсе не в требовании любить друг друга, а в том, что мощь божественной милости умеет преодолевать коренное противоречие в наших душах, с которым мы самостоятельно не управимся.

Нибур формулирует это противоречие так. Все мы знаем, что обязаны любить ближних как самих себя. Однако фактически каждый любит себя больше, чем ближнего. С одной стороны, в милосердии Бога, явленном через Иисуса Христа, христиане видят действующую «силу добродетели и справедливости», которая избавляет наши сердца от противоречия между альтруизмом и эгоизмом. В этом смысле Христос определяет актуальные возможности человеческого существования. С другой стороны, божественное милосердие понимается христианами как прощение Богом человека. Бог прощает человека, несмотря на то, что человек никогда в полной мере не следует и не последует примеру Христа. В этом смысле Христос есть «невозможная возможность». По Нибуру, из доктрины прощения и оправдания Богом человека должно вытекать признание всей серьезности греха как перманентного фактора человеческой истории. Однако современная светская цивилизация, а также морализирующие христиане слабо учитывают этот важный вывод. Секуляризированные христиане не могут в полной мере принять его потому, что уверовали в возможность какого-то простого способа преодоления греховности всех людей. Они полагают, что если неуклонно следовать закону Христа, пусть это нелегко, но можно искоренить грех. А это утопия. Ради утверждения евангельского принципа любви христиане на протяжении многих веков безжалостно истребляли миллионы иноверцев.

Нибур утверждает, что пацифизм, тем не менее, не стоит считать обычной ересью. Современный христианский пацифизм (в одном из своих аспектов) есть не более как упрощенная версия христианского перфекционизма. Он выражает гениальный импульс христианского сердца — импульс всерьез принять закон Христа и воспротивиться тем политическим стратегиям, которые руководствуются исключительно идеей греховности человека. Сторонники таких стратегий оправдывают тиранию, анархию, войны и дедуцируют из идеи греха предельные нормы социальной жизни. Средневековые аскеты и ранние протестанты (например, община Менно Симонса) не рассматривали свое кредо достигнуть стандарта совершенной любви как политическую альтернативу. Наоборот, они пытались отстраниться от политики. Их перфекционизм не был сопряжен с иллюзией изобретения какого-то метода исключения элемента конфликта из политических стратегий; тайна зла мыслилась неразрешимой. Ставилась цель стремиться к наиболее совершенной и бескорыстной личной жизни как символу Царства Божьего. Чтобы построить подобную жизнь, надо непременно отречься от участия в решении любых политических вопросов, тем самым снимая с себя всякую ответственность за социальную справедливость. Данный вид пацифизма, полагает Нибур, есть не столько ересь, сколько ценное христианское наследие. Этот пацифизм перекликается с индуистским принципом ахимсы (на санскрите «ненасилие, непричинение вреда живому»), который, возможно, возник в древности как реакция на практику кровавых жертвоприношений и со време- нем превратился в особую психотехнику для обуздания агрессивных состояний сознания.

А вот большинство современных форм христианского пацифизма американскому теологу представляются именно ересью. Инспирированные, вероятно, Евангелием, они пропитались верой мыслителей эпохи Возрождения в истинную добродетельность человека «вообще», отказались от доктрины первородного греха и от многих иных принципиальных положений Евангелия, объявили, будто гарантом совершенной любви станет господство человечества над миром. Гуманисты мнят, что на глубинном уровне своего бытия человек существенно добр. Поэтому если отвлечься от всего случайного и временного в конкретных индивидах и достигнуть абстракции рационально-универсального человека или если культивировать на глубинных уровнях нашего сознания некий мистико-универсальный элемент, то мы поймем, как покончить с человеческим эгоизмом и с вытекающим из эгоизма конфликтом жизни с жизнью. Подобные рационалистические или мистические воззрения на человека не отвечают ни Евангелию, ни совокупным сведениям о реальном человеческом опыте.

Пацифисты-гуманисты слишком плохо знают человеческую натуру, чтобы судить о противоречиях между законом любви и греховностью человека, о сложности проблемы справедливости. Они не видят, говорит Нибур, что грех повсеместен. Даже самые любовные и доброжелательные отношения между людьми не свободны от греха. Если грех не менее универсален, чем любовь и добро, то допустимо ли отвлекаться от него в понятии родовой сущности человека? Предельная абстракция должна быть диалектичной: «универсальный человек противоречив; в нем действуют законы любви и греха». Из-за того, что люди всегда грешат, справедливость достижима только, с одной стороны, при определенной доле принуждения, а с другой стороны, сопротивлением принуждению и тирании. Приходится постоянно направлять политическую жизнь людей между Сциллой анархии и Харибдой тирании. То индивидуальное «я», которому свойственны гордыня и воля к власти, выдвигает себя в центр бытия, старается подчинить себе жизнь другого, обрести безопасность за счет угнетенных сородичей и тем самым несправедливо относится к другой жизни. Корень империализма в империализме индивида.

Нибур доказывает, что в Новом Завете вовсе не предусмотрен триумф добра над злом на определенном этапе истории человечества. В нем говорится, что история, из-за пропитывающего ее греха, до конца будет подвержена неразрешимым противоречиям. Поэтому нет простого и оптимистического решения проблемы истории. Тщетны попытки перекроить историю, занимаясь радикальным переустройством общества. В конце времен все противоречия будут сняты в Царстве Божьем; но это Царство вне рамок истории человечества. Божье благоволение к человеку и Царство Божие для истории — это божественные реальности, но отнюдь не человеческие возможности. Идея гуманизма, культивируемая начиная с эпохи Ренессанса, несостоятельна и дезориентирует публику.

В свете сказанного, проблема пацифизма, по мнению Нибура, оказывается куда более сложной, нежели представляется тем, кто уверовал только в закон любви. Как люди могут достичь мира, если никогда не смогут разрешить коренное противоречие между законами любви и греха? Как люди способны добиться толерантной гармонии жизни с жизнью, в то время как человеческая гордыня и себялюбие постоянно мешают реализации закона любви? Разве социальные невзгоды во многом не проистекают из испорченности человеческой души? С точки зрения Нибура, в одном отношении пацифисты все-таки правы. Действительно, закон любви есть закон жизни. Хотя этот закон никогда не одержит абсолютную победу, он важен как принцип критицизма там, где элементы подавления и конфликта разрушают высший тип содружества.

В то же время закон любви противостоит критике, нацеленной на нарушение уже установившейся справедливости. Он напоминает нам, что несправедливость и тирания, которыми мы столь возмущены, суть в некоторой степени последствия нашей собственной несправедливости и что политические противостояния — это конфликты не между безгрешными и грешниками, а между разного рода грешниками. Нет совершенных методов предотвращения ни тирании, ни анархии. Когда люди страдают от анархии, они наивно думают, будто меньшим злом для них была бы тирания. И наоборот. Вероятно, демократический режим в большей мере гармонизирует отношения между людьми, нежели анархия и тирания, поэтому сегодня ее и следует отстаивать. Способность человека к справедливости делает демократию возможной, а склонность человека к несправедливости делает демократию необходимой. Нибур реалистически оценивает демократию. Демократический режим есть наименьшее из зол, но вовсе не абсолютное проявление закона любви. В нем, как и в любом историческом идеале и социальном институте, существуют эфемерные и устойчивые элементы, свои внутренние противоречия. Этот режим не решает всех человеческих проблем, поэтому при определенных обстоятельствах граждане могут предпочесть ему анархию или тиранию. Не стоит, вслед за некоторыми нынешними либеральными утопистами, создавать очередную ложную религию, принимая демократию за священный образец общественного устройства и реализацию мечты о финальном идеале справедливости.

Проявляющиеся в том или ином демократическом государстве пороки достойны определенной критики словом и делом. Весь вопрос в том, какой именно должна быть эта критика — разрушает ли она демократические ценности или помогает их укреплять. В целом же, по убеждению Нибура, ценности демократии важно защищать и отстаивать адекватными средствами, в том числе военной силой. Какова же на этот счет позиция тех христианских пацифистов, которые признают только закон любви?

Упрощенный морализм христианских пацифистов бессмыслен, считает Нибур, ибо не делает различий между относительными ценностями в истории. Рассуждение этих пацифистов таково. Мы обязаны полностью отказаться от христианской веры, если убеждены, что в политике можно участвовать лишь тогда, когда на нас нет вины. Это значит, что нам следует либо доказать нашу невинность, дабы действовать, либо отказаться от действий из-за невозможности стать невинными. Самоправедность или бездействие — вот альтернативы секулярного морализма. На самом деле, возражает Нибур, тут нет никакой дилеммы. Ведь подлинное христианство учит, что на тотальной истории и на всех людях лежит груз вины. Лишь Бог простит и снимет вину, своими силами же мы от нее избавиться не в состоянии. Бог освобождает христианина от вины, дабы тот стал участником исторических событий, защитил известные ему высшие ценности и цитадели цивилизации. И божьей милостью христианину дано помнить о двусмысленности даже его самых лучших поступков. Когда провиденция Бога не направляет человеческие дела на извлечение добра из зла, тогда таящееся в добрых начинаниях зло легко расстроит их. «Вся история есть компромисс».

Сколь бы современный пацифизм ни был нагружен светскими и морализаторскими иллюзиями, Нибур все же в целом положительно отзывается о нем. Трагичны конфликты между человеком и человеком, народом и народом. Когда находятся люди, которые по убеждению отказываются участвовать в кровопролитии, Церковь обязана сказать пастве: «Мы их уважаем и вполне понимаем». В конце концов, все люди — братья, а любовь — закон жизни. Позволяя вовлекать себя в войны, мы нуждаемся в абсолютистах-противниках. В противном случае мы сами начнем принимать мировые бойни за норму и станем бесчувственными к ужасам войны. Вместе с тем, резюмирует Нибур, современный христианский пацифизм мог быть более эффективным, если бы не тщился выказывать себя единственно правоверным, а его сторонники прекратили бы безосновательно обвинять Церковь в грехе ренегатства и поддержке милитаризма .

C м .: Niebuhr R. The Nature and Destiny of Man. A Christian Interpretation. N.Y., 1941?1943; Niebuhr R. Pacifism // Reinhold Niebuhr: Theologian of Public Life. Еd. by L. Rasmussen. L .: The Bath Press , 1989. Р. 237?253).