Всероссийский поместный Собор Русской православной церкви (15.08.1917 г. — 20.09.1918 г.)

М.И.  Чернов

Всероссийский поместный Собор Русской православной церкви (15.08.1917 г. — 20.09.1918 г.)

15 августа 1917г. торжественным богослужением в Успенском соборе Кремля открылся Поместный собор Русской православной церкви.

Собор открылся в сложной политической обстановке. «Временное правительство, — как пишет современный церковный историк, — агонизировало, теряя контроль не только над страной, но и над разваливающейся армией. Солдаты толпами бежали с фронта, убивая офицеров, учиняя беспорядки и грабежи, наводя страх на мирных жителей, в то время как кайзеровские войска стремительно двигались вглубь России» .

К тому же и общественные настроения были далеко не в пользу Собора. Авторитетная в то время газета «Русские ведомости» констатировала «упадок веры», отсутствие интереса в обществе к Церковному собору, падение авторитета Русской церкви, в которой преобладали «мертвая обрядность и полицейские репрессии». Тому причиной, утверждалось в прессе, был тот факт, что: «православное духовенство занимало привилегированное положение, но его нравственный авторитет среди населения пал до чрезвычайно низкой степени. Наверху стояли бесконечно далекие от мирян епископы, на которых бросила свою тень распутинщина, а внизу — »попы«, к которым народ относился с явной враждебностью„ .

Факт широкого и глубокого раскола церковного общества признавали и некоторые из православных архиереев. Так, Епископ Уфимский и Мензелинский Андрей (Ухтомский) писал о противоборстве в Церкви монархического, оппортунистического и обновленческого направлений .

Нарастало недовольство вероисповедной политикой Временного правительства и со стороны неправославных объединений. В канун начала работы Собора в Москве проводилось Государственное совещание, целью которого была выработка мер «по спасению родины» от грозящих ей «хаоса и разорения». Среди членов Совещания были и представители ряда религиозных организаций: старообрядцев, евангельских христиан, мусульман, Русской и Грузинской православных церквей. В их выступлениях звучали не только упреки в адрес «старой власти» и ее церковной политики, но и недовольство медлительностью и непоследовательностью проведения в жизнь провозглашенных демократических свобод, в том числе и свободы совести, пассивностью и противоречивостью в деятельности правительства при проведении церковных реформ. Председатель Высшего российского союза евангельских христиан И.С.  Проханов прямо указывал, что верующие ждут от правительства таких шагов, как «1) раскрепощение государственной церкви и отделение ее от государства, освобождение ее от подавляющего влияния иерархии и церковного бюрократизма, 2) утверждение свободы совести в полном объеме, действительное уравнение перед законом всех религий и церквей и вероисповеданий» .

Первая сессия Поместного собора продолжалась с 15 августа по 9 декабря 1917 г. Она посвящена была вопросам реорганизации Высшего церковного управления: восстановлению патриаршества, избранию патриарха, определению его прав и обязанностей, учреждению соборных органов для совместного с патриархом управления церковными делами, а также обсуждению правового положения Православной церкви в России.

17 августа в здании Епархиального дома (Лихов пер., 6) члены Поместного собора приступили к деловым заседаниям. В течение первой недели были избраны председатель Собора — митрополит Московский и Коломенский Тихон (Белавин), его товарищи (заместители): от иерархов — архиепископ Новгородский и Старорусский Арсений (Стадницкий) и архиепископ Харьковский и Ахтырский Антоний (Храповицкий); от духовенства — протопресвитер Успенского Кремлевского собора Николай Любимов и протопресвитер армии и флота Георгий Шавельский; от мирян — Е.Н.  Трубецкой и М.В.  Родзянко.

Делегаты наделялись правом решающего голоса по всем вопросам, подлежавшим обсуждению. В рамках Собора действовало особое Совещание епископов, которому вменялось в обязанность обсуждать каждое принятое Собором законодательное и основополагающее постановление с точки зрения его соответствия догматам, канонам и преданию Церкви. Если какое-либо постановление отвергалось Совещанием, то оно вновь выносилось на обсуждение пленарного заседания. Если же и после этого оно отвергалось большинством в три четверти от числа присутствующих епископов, то уже окончательно теряло силу соборного определения.

Был учрежден Соборный совет — орган управления Собором — в составе председателя (митрополит Московский Тихон), двух заместителей, секретаря и его помощников, и трех членов. При Соборном совете было образовано 22 отдела: уставный, высшего церковного управления, церковного суда, епархиального управления и т.д.  В их задачу входило предварительное рассмотрение обсуждаемых вопросов и подготовка проектов решений по ним, которые затем выносились на утверждение членов Собора. Заседания Собора проходили в Епархиальном доме. Дважды в неделю проводились пленарные заседания, а в остальные дни — заседания отделов и иных рабочих органов Собора.

Особое внимание соборян, церковной и светской прессы привлекала деятельность Отдела по реформе высшего церковного управления. Здесь вновь, как и в предшествовавшие Собору месяцы, ожесточенно и яростно повелись дискуссии о восстановлении патриаршества. Причем острота и основательность, с которыми отстаивали свои позиции сторонники патриаршества, фактически перечеркивали подготовленные накануне проекты общецерковных документов, ориентированные на то, чтобы поставить во главе Церкви «коллегиальный орган». Наиболее полно аргументы «за» и «против» восстановления патриаршества были сформулированы в докладах, специально прочитанных перед членами Собора архиепископом Харьковским Антонием и профессором Н.Д.  Кузнецовым .

Архиепископ Антоний, ссылаясь на историю христианства и Российской православной церкви, с одной стороны, убеждал слушателей в преимуществах патриаршего руководства, а с другой — рисовал перед ними те несчастья, которые обрушились на Русскую церковь в последние двести лет, в период Синодального управления. По его мнению, обер-прокуратура выступала в роли «пресса», душившего национальное и религиозное чувства русского народа, идею патриаршества. И оттого беспрепятственно распространялось по России такое зло, как секуляризация церковных имуществ, деморализация монастырей, упадок благочестия и религиозного чувства, что превращало Церковь в «заброшенную сироту». С точки зрения докладчика, только патриаршество могло стать для российского общества «религиозно-нравственным центром», опорой «в борьбе с расшатанностью всех основ религиозной мысли и жизни», а вновь избранный патриарх стал бы «пастырем-отцом„ для каждого верующего.

Профессор Н.Д.  Кузнецов в своем выступлении последовательно опровергал аргументы архиепископа Антония, противопоставляя единоличной власти патриарха коллегиальное управление Церковью. «Соборное начало в Русской Церкви, — заявил он, — именно при патриархах и было особенно подавлено… Патриарх явился носителем единоличной церковной власти… Патриаршество в России сыграло печальную роль в деле разделения в недрах Церкви, вызвавшего старообрядчество». По словам Кузнецова, надежды на религиозное обновление, связываемые с избранием патриарха, — «благие мечты», а концентрация власти в руках одного человека внесет в общество вместо единства церковный разлад.

11 октября, после многодневных бурных споров в Отделе о высшем церковном управлении, которые так и не привели к общему мнению, вопрос о патриаршестве был вынесен на пленарные заседания Собора. От имени Отдела выступил его председатель епископ Астраханский и Царевский Митрофан (Краснопольский). Речь епископа являла собой панегирик патриаршеству, и окончил он свое выступление словами, которые звучали почти заклинанием: «Нам нужен патриарх как духовный вождь и руководитель, который вдохновлял бы сердце русского народа, призывал бы к исправлению жизни и подвигу и сам первый шел бы вперед. Без вождя нигде не бывает, и в церковной жизни также» .

Однако и в соборных заседаниях страсти продолжали бушевать, и трудно было отдать предпочтение сторонникам или противникам восстановления патриаршества, трудно было предугадать, к какому же решению придет Собор.

Хотя в центре внимания Поместного собора с момента его открытия были вопросы собственно «церковного обновления», однако его деятельности был присущ и вполне определенный политический характер. В принятых Собором в августе-октябре посланиях и обращениях к «народу русскому», «армии и флоту», «чадам Православной Церкви» и в других Церковь заявила о своей поддержке Временного правительства, призывая верующих «без различия положений, сословий и партий„ участвовать в “новом строительстве жизни русской».

Но эта «новая русская жизнь» складывалась совсем не такой, какой она представлялась гражданским властям и соборному большинству. В дневнике служащего Московской Синодальной конторы А.И.  Денисова она предстает следующим образом: «Поражения на войне. Дезертиры. Беженцы. Аграрные волнения, пожары, грабежи, убийства. Вскакивание цен, дефицитные товары, денежный кризис, полнейший внутренний развал. И при этом из Петрограда несутся истерические крики: »До победного конца!»…Керенский появляется то тут, то там. В одном месте кричит, в другом — молчит. Душная атмосфера никчемной суетливой безалаберщины. Вырисовывается фигура Ленина. Чувствуется приближение какого-то решительного поворота событий. Весь этот кошмар должен как-то распылиться, рассеяться, разрушиться, как леса строящегося дома…. Наступает октябрь. Кошмар принял затяжную форму. Развал усилился донельзя. Россия трещит по швам. Автономия Польши. Самостийность Украины. Новоявленные кратковременные республики в Сибири, Поволжье, на Черном море. Немцы в России. Отчаянная борьба партий. Полная компрометация Временного правительства: его авторитет никем уже не признается« .

Осенью 1917 г. Церковь активно включилась в политическую жизнь страны, ведя усиленную полемику с социалистическими партиями, призывая отдавать голоса на выборах в Учредительное собрание за «православномыслящих» и «церковно-настроенных» граждан. Официальное издание Собора «Всероссийский церковно-общественный вестник» на своих страницах так, к примеру, характеризовал все более и более набиравших силу большевиков: «Что такое большевизм? Это смесь интернационалистического яда со старой русской сивухой. Этим ужасным пойлом опаивают русский народ несколько неисправимых изуверов, подкрепляемых кучей германских агентов. И давно пора этот ядовитый напиток заключить в банку по всем правилам фармацевтического искусства, поместить на нем мертвую голову и надпись »яд«» .

Но ощутимого успеха Церковь не имела. Недаром на страницах светской и церковной печати отмечалось, что избиратели отдавали свои голоса, не столько ориентируясь на вероисповедание кандидатов, сколько на их политическую программу. И здесь лидерство явно захватили представители партий социалистической ориентации, что в дальнейшем подтвердили и окончательные итоги выборов в Учредительное собрание.

Да и на заседаниях Собора неоднократно звучали слова о все большем «отдалении» крестьян и рабочих от религии и Церкви. Эмиссары Собора, развозившие религиозно-церковную литературу, воззвания и обращения Собора по воюющим войскам, с особым сожалением рассказывали об охлаждении религиозно-патриотического чувства у солдат .

На утреннем заседании Собора 25 октября продолжился горячий спор по вопросу о восстановлении патриаршества. Выступали и те, кто «за», и те, кто «против». Среди последних был и профессор Киевской духовной академии П.П.  Кудрявцев, который говорил об «опасностях», подстерегающих Церковь и страну в случае восстановления патриаршества. К сожалению, к его словам не прислушались, тогда как некоторые из них оказались провидческими. В частности, обращаясь к «патриархистам» он говорил: «Вы вводите патриаршество в то время, когда готова начаться борьба Церкви с государством. В лице патриарха вы хотите иметь предводителя в этой борьбе. Но, ведь, если будущий патриарх примет вашу программу, ему ничего не остается, как сделаться вождем определенной политической партии, чего-то вроде католического центра в Германии. Другими словами: учреждение патриаршества может повести за собой рост того явления, какое называется клерикализмом. Не знаю, как вы, но мы считаем это явление столь же вредным для Церкви, как и для государства, а потому опасаемся вводить институт, чреватый такими последствиями. Но и это не все. Вы учреждаете патриаршество в такой момент нашей истории, когда новые формы нашей государственной жизни еще не определились. Во всяком случае, центробежные течения у нас теперь неизмеримо сильнее центростремительных, и возможность превращения нашего государства в федеративную республику или, по крайней мере, в республику, состоящую из ряда автономных областей, не исключается. Вы думаете, что патриаршество послужит к объединению России не только в церковном, но и в политическом отношении, а мы думаем, совсем наоборот: мы думаем, что патриаршество только усилит действие сил центробежных« .

В конце пленарного заседания приехавшие из Петрограда члены Собора сообщили о штурме Зимнего, низложении Временного правительства. В работе Собора объявлен был перерыв.

К вечеру уже вся Москва знала о событиях в Петрограде, о победе большевиков. Волна митингов, демонстраций, собраний прокатилась по заводам и фабрикам, учебным заведениям и военным частям. Толпы людей вышли на улицы, потянулись в центр города. То здесь, то там возникали стихийные митинги. Из рук в руки передавались дошедшие из Петрограда газеты, а также московские социал-демократические издания с сообщениями о революции. На городских площадях появились автомобили, с которых разбрасывались листовки с лозунгами: «Да здравствует власть революционного пролетариата!», «Вся власть Советам!», «Да здравствует пролетарско-крестьянская республика!»

В городе сформировались два центра власти. С одной стороны — Комитет общественной безопасности при Городской думе во главе с эсером В.В.  Рудневым и командующим Московским военным округом полковником К.И.  Рябцевым. К Думе, где заседал этот орган, подтягивались офицеры, прапорщики и юнкера, оставшиеся верными Временному правительству.

С другой стороны — в бывшем доме генерал-губернатора на Скобелевской площади разместились Совет рабочих депутатов и Военно-революционный комитет. Сюда с рабочих окраин двинулись отряды Красной гвардии и добровольцев, по пути занимая почту, телеграф, телефонную станцию.

В ночь на 26 октября верные Рябцеву войска перешли в наступление: блокировали Кремль, где оказались в заложниках отряд красногвардейцев и солдаты 56-го пехотного полка; заняли Манеж и прилегающие к центру города улицы и площади. Москва была объявлена на военном положении. Военно-революционному комитету был выставлен ультиматум о сдаче оружия и прекращении противодействия правительственным силам. Поскольку он был отвергнут, началась осада Кремля. Раздались первые выстрелы, пролилась первая кровь, и тем самым в городе была развязана ожесточенная гражданская война.

Епархиальный дом, где проходили заседания Собора, и здание духовной семинарии (Божедомский пер., 3), где жили члены Собора, оказались в зоне непосредственного вооруженного столкновения. К тому же немало иерархов и священников жило в Кремле при различных церковных учреждениях и фактически были блокированы в Кремле. В этих условиях соборяне не могли собираться на пленарные заседания, деятельность Собора была парализована. Лишь утром 28 октября, хотя и не в полном составе, соборяне смогли собраться вновь. Главным вопросом, поставленным на обсуждение, стал вопрос о восстановлении в Русской церкви патриаршества. В ходе непростой дискуссии сторонникам патриаршества удалось убедить присутствующих прекратить прения и перейти к обсуждению практических мероприятий по восстановлению патриаршества. 30 октября незначительным большинством голосов (141 — «за», 112 — «против», при 12 воздержавшихся) Собор принял решение приступить к немедленному избранию патриарха.

В течение нескольких последующих дней, несмотря на то что в городе продолжалась ожесточенная гражданская война, членам Собора удалось выработать порядок избрания патриарха, и путем тайного голосования определить трех кандидатов на патриарший престол. Ими стали — архиепископ Антоний (Храповицкий), архиепископ Арсений (Стадницкий) и митрополит Тихон (Белавин). По решению Собора избрание патриарха должно было осуществиться путем «вынутия жребия».

В условиях ожесточенных боев в городе, отдельные члены Собора пытались выступить посредниками между противоборствующими сторонами, призвать к перемирию и переговорам. С этой целью 2 ноября делегация Собора во главе с митрополитом Тифлисским и Бакинским Платоном (Рождественским) посетила дом генерал-губернатора, где находился Московский военно-революционный комитет. Однако ей не удалось добиться положительного решения .

4 ноября 1917 г., когда в Москве большевики окончательно победили и заняли Кремль, Собор принял Определение о высшем управлении Российской православной церкви, восстанавливающее патриаршество .

5 ноября, в воскресенье, в храме Христа Спасителя соборяне при большом стечении народа присутствовали на торжественном акте избрания патриарха. Из ковчежца, где находились записки с именами трех кандидатов, старец Зосимовой пустыни Алексий вытащил записку с надписью — «Тихон, митрополит Московский».

21 ноября уже в Успенском соборе Кремля с разрешения новых гражданских властей состоялось торжественное богослужение, во время которого Тихон был возведен в сан Всероссийского патриарха.

Параллельно с реорганизацией высших органов церковного управления Собор с середины ноября 1917 г. приступил к обсуждению Определения «О правовом положении Российской православной церкви». Проект этого документа на пленарных заседаниях представляли профессор Московского университета, доктор политической экономии С.Н.  Булгаков и профессор Киевской духовной академии, магистр богословия Ф.И.  Мищенко. Общая посылка выступавших заключалась в том, что старые взаимоотношения между Церковью и государством, характерные для времен Российской империи, отжили свое и возвращения к ним не может быть. Вместе с тем, оба считали невозможным строить их и на принципе отделения Церкви от государства.

С.Н.  Булгаков, характеризуя проект, выделил две основные мысли, лежащие, по его мнению, в основе документа. «Первая — та, — говорил он, — что должно быть создано некоторое удаление между Церковью и государством; вторая — та, что отношения союза все же должны быть сохранены. Бесспорно, что излишне тесная связь между Церковью и государством, как она существовала в России в прошлом, когда Церковь была окована цепями государства и в тело ее въедалась ржавчина этих цепей, — эта связь порвана. Бедствие для Церкви было в том, что она была огосударствлена» .

Члены Собора, полагая, что «нынешние власти» не продержатся более одного-двух месяцев, ориентировались при разработке документа на сохранение «союзнических» отношений Церкви с государством и укрепление ее особого положения в обществе, расширение прав и полномочий. Не случайно тот же Булгаков говорил: «Законопроект вырабатывался именно в сознании того, что должно быть, в сознании нормального и достойного положения Церкви в России. Наши требования обращены к русскому народу через головы теперешних властей. Конечно, возможно наступление такого момента, когда Церковь должна анафематствовать государство. Но, без сомнения, этот момент еще не наступил» .

Проект обсуждался вплоть до 2 декабря 1917 года, когда он и был принят на пленарном заседании Собора. Этим документом Церковь, с одной стороны, выявляла свою официальную позицию в отношении «церковной политики» большевиков, а с другой — предлагала обществу и государству свое видение «идеальной» модели взаимоотношения государства и Церкви, к которой и той, и другой стороне следовало бы стремиться.

Среди 25 пунктов Определения выделим такие, как требование обязательной принадлежности главы государства, министров исповеданий и народного просвещения (и их заместителей) к православному исповеданию; объявление православного календаря государственным, а православных праздников неприсутственными днями; передача записи и учета актов гражданского состояния в руки Церкви; введение в государственных школах обязательного преподавания Закона Божия; сохранение института православного военного духовенства и прав юридического лица за православными «установлениями»; незыблемость церковной собственности и льготное налогообложение; выделение государственных субсидий на нужды Церкви; сохранение за Церковью «первенствующего» положения и т.д.

Нетрудно убедиться, что Церковь последовательно и настойчиво отстаивала традиционную для нее идею «христианского государства» и неразрывного «союза Церкви православной и Российского государства». Голосуя за Определение, члены Собора не принимали в расчет происшедших в России политических изменений, казавшихся им «кратковременным страшным сном»; игнорировали правовые акты нового нарождавшегося государства — советского . В этих условиях принципиальная направленность Определения и содержание его статей неизбежно обрекали Церковь на противостояние с государством, с обществом, с неправославными религиозными организациями и гражданами, их поддерживающими. Было очевидным, что удовлетворение всех требований, условий и обязательств, зафиксированных в Определении Собора, означает клерикализацию государства и общества, возвращение к институту государственной Церкви и ее монополии в духовной сфере. Все это, безусловно, перечеркнуло бы усилия демократической российской общественности, выступавшей с конца XIX века за свободу совести и вероисповеданий, и те ее достижения, что обеспечило Временное правительство.

Что же касается новой власти — советской, выступавшей с лозунгом строительства «светского государства», то для нее курс Церкви, изложенный в Определении, был и вовсе неприемлем. Большинство положений Определения Собора уже противоречило правовым актам, принятым новой и, подчеркнем, легитимной властью. Декрет об уничтожении сословий и гражданских чинов упразднил сословия и сословные деления граждан, сословные привилегии, ограничения, организации и учреждения; декрет «О земле» передавал в распоряжение волостных земельных комитетов и уездных Советов крестьянских депутатов все монастырские и церковные земли; «Декларация прав народов России», так же, как и обращение «Ко всем трудящимся мусульманам России и Востока» отменяли все и всяческие национальные и религиозные привилегии и ограничения, деление религий на «господствующие«, »терпимые и нетерпимые» .

В последние дни работы первой сессии, в декабре 1917 года, Собор принял акты, относящиеся к деятельности высших органов церковной власти . Так, патриарх наделялся правом созывать церковные соборы и председательствовать на них, сноситься с другими автокефальными православными церквами, обращаться с посланиями, посещать епархии и заботиться о замещении архиерейских кафедр, привлекать виновных епископов к церковному суду. Устанавливалась и ответственность патриарха в случае нарушения им своих обязанностей.

Постоянными органами Высшего церковного управления в период между Поместными соборами становились Священный синод и Высший церковный совет. Священный синод состоял из патриарха (председатель) и двенадцати членов из числа иерархов. Согласно определению Собора, к компетенции Священного синода отнесены были дела вероучительного, канонического и литургического характера. Синод заботился «о нерушимом сохранении догматов веры и правильном их истолковании», контролировал перевод и печатание богослужебной литературы. Высший церковный совет состоял из патриарха и пятнадцати членов (из иерархов, священников и мирян). Он ведал установлением и изменением центральных и епархиальных церковных учреждений, назначением должностных лиц в них, пенсионным обеспечением духовенства и церковнослужителей.

9 декабря первая сессия Собора завершила свою работу, и ее участники разъехались по епархиям. Созыв второй сессии намечен был на конец января 1918 г.

В течение ноября-декабря 1917 г. Совет народных комиссаров (Совнарком) неоднократно обращался к вопросу об отделении Церкви от государства. Курс на строительство светского государства подтвержден был в последовавших Декретах «О расторжении брака» и «О гражданском браке, о детях и о ведении актов гражданского состояния», которые устанавливали, что отныне церковный брак не имел юридической силы, а взаимоотношения между супругами регулировались государственными законами. Согласно постановлению «О передаче дела воспитания и образования из духовного ведомства в ведение Народного Комиссариата по просвещению» во всех государственных учебных заведениях упразднялись должности законоучителей. Тогда же в центральной печати опубликована была информация о скором принятии Декрета об отделении церкви от государства, в котором будут учтены все положения ранее принятых актов по «религиозному вопросу».

С 11 декабря над выработкой проекта декрета об отделении Церкви от государства работала образованная Совнаркомом специальная комиссия. В ее состав вошли П.И.  Стучка — нарком юстиции, А.В.  Луначарский — нарком просвещения, П.А.  Красиков — член коллегии Народного комиссариата юстиции (Наркомюста), М.А.  Рейснер — профессор права Петербургского университета, М.В.  Галкин — петроградский священник.

Безусловно, и большевики в целом, и комиссия в значительной степени были зависимы от настроения масс, которые настойчиво требовали «полной свободы совести». В адрес центрального правительства, местных органов власти поступали многочисленные петиции от солдатских и крестьянских съездов, от коллективов фабрик и заводов с требованиями отделения церкви от государства и школы от церкви, введения всеобщего обязательного светского образования, объявления религии частным делом каждого гражданина, национализации монастырской и церковной собственности, установления равенства граждан независимо от отношения к религии, обеспечения правового равенства всех религиозных объединений и т.д.  В редакции центральных и местных газет во множестве поступали письма из различных регионов России, в которых резко осуждалась политическая позиция Церкви не только в прошлом, но и в настоящее время. «Сотни лет, — можно прочитать в одном из них, — кучка дворян и помещиков угнетала миллионы крестьян и рабочих. Сотни лет лили кровь и расхищали труд народный. А вы благословляли тогда этот строй, говорили, что эта власть законная. А теперь, когда у власти встал сам народ, трудящийся народ, который стремится к миру, к братству, равенству, вы, »духовные отцы«, не хотите признать его власти. Народ знает, кому нужны ваши драгоценные митры, золотые кресты и дорогие одежды» .

31 декабря 1917 г. в газете партии эсеров «Дело народа» был опубликован проект разработанного комиссией декрета. В нем религия объявлялась «частным делом каждого гражданина Российской республики» и потому каждый мог исповедовать какую угодно религию или не исповедовать никакой; запрещалось издавать законы, ограничивающие свободу совести; религиозные общества приравнивались к частным обществам; религиозные общества не могли иметь прав юридического лица и прав владения собственностью; имущество «церковных и религиозных обществ» национализировалось; отменялись религиозные клятвы и присяги, а также преподавание «религиозных предметов» в государственных учебных заведениях и т.д.

Полностью или в изложении с соответствующими негативными комментариями проект Декрета опубликовала и церковная печать. Митрополит Петроградский и Ладожский Вениамин (Казанский) в письме к Председателю Совнаркома В.И.  Ленину отмечал: «Я, конечно, уверен, что всякая власть в России печется о благе русского народа и не желает ничего делать такого, что бы вело к горю и бедам громадную часть его. Считаю своим нравственным долгом сказать людям, стоящим в настоящее время у власти, предупредить их, чтобы они не приводили в исполнение предполагаемого проекта декрета об отобрании церковного достояния. Православный русский народ никогда не допускал подобных посягательств на его святые храмы. И ко многим другим страданиями не нужно прибавлять новых» .

Таким образом, в вопросах о сущности свободы совести, о характере государственно-церковных отношений в новой России выявилось противостояние власти церковной и власти светской. Налицо было принципиальное столкновение различных идеологий, различного видения «духовной сущности» строящегося нового общественного строя. Как будто восстал из пепла «проклятый» и «кровавый» для многих столетий российской истории вопрос: что должно быть первенствующим — царство или священство? Каждая из сторон понимала, что ответ и окончательное решение в этом споре за народом, и каждая надеялась, что он будет на ее стороне.

К началу второй сессии, открывшейся 20 января 1918 г., в Москву съехалось чуть более ста делегатов, и среди них — всего лишь двадцать четыре епископов. По Уставу, принятому на первой сессии, Собор мог принимать обязательные к исполнению решения только при наличии не менее половины своего состава. Выход найден был просто: постановили проводить заседания при любом количестве членов и считать принимаемые решения обязательными для исполнения.

На рассмотрение сессии запланировано было вынести вопросы, относящиеся к епархиальному управлению, приходской жизни и устройству единоверческих приходов. Однако проблемы церковного устройства были отодвинуты на второй план, а на первом оказались вопросы политические — отношение Церкви к советской власти, к внешней и внутренней политике правительства и особенно, к нормативно-правовым актам, касающимся положения Православной церкви.

В своем вступительном слове, при открытии сессии, патриарх Тихон призвал членов Собора обсудить и решить, как относиться к правительственным декретам, «нарушающим положение Церкви» и «как им противоборствовать» . Тогда же было оглашено и послание патриарха Тихона, в котором излагалась его позиция по «текущему моменту». Ключевыми в нем стали следующие фразы, обращенные, как писал патриарх, «к явным и тайным врагам истины Христовой», к тем, кто сеет «семена злобы, ненависти и братоубийственной брани„: “Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, не только жестокое дело: это — поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей — загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей — земной. Властью, данною нам от Бога, запрещаем вам приступать к Тайнам Христовым, анафематствуем вас, если только вы носите еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной. Заклинаем и всех вас, верных чад Православной Церкви Христовой, не вступать с таковыми извергами рода человеческого в какое-либо общение: »измите злаго от вас самех« (1 Кор. 5, 13)» .

И вступительное слово патриарха, и его послание были присутствующими восприняты как выражение общецерковной политической позиции, как неприятие в целом власти большевиков и как вызов их «церковной политике». Дабы ознакомить приходское духовенство и верующих с точкой зрения патриарха на происходящие в стране события, в спешном порядке текст послания распространялся по московским церквам и монастырям, специальными нарочными развозился по наиболее крупным городам. Духовенство обязывалось читать его во время богослужений и разъяснять пастве.

Политический смысл послания и его антиправительственная направленность были столь понятны приходскому духовенству, что далеко не все из них отваживались исполнять приказание, понимая, что вслед за этим может последовать и наказание за антиправительственную пропаганду. В дневниковых записях известного литературоведа Н.М.  Мендельсона, относящихся к январю 1918 г., отмечалось: «вчера у Хвостовых спросил батюшку Михайловского: »Что же, Вы будете в церкви читать послание Тихона, анафематствующее большевиков? — Нет, боязно, опасно«. А это еще приличный батя!» .

К вечеру 20 января о послании Тихона с анафематствованием «врагов Родины и Церкви» стало известно в Петрограде. В спешном порядке, ближе к ночи созывается заседание Совнаркома, на котором тогдашний нарком юстиции, левый эсер И.З.  Штейнберг и заведующий отделом Наркомюста М.А.  Рейснер представили доработанный проект декрета «О свободе совести, церковных и религиозных общества». После оживленной дискуссии, внесения поправок и дополнений проект был принят. 21 января, как ответ на «вызов Церкви», декрет был опубликован в центральных газетах «Правда» и «Известия«, а затем и в областных изданиях .

Безусловно, декрет был шагом вперед в утверждении принципа свободы совести в государственной и общественной жизни России: он создавал правовые, материальные и организационные условия для того, чтобы каждый гражданин мог свободно определить свое отношение к религии и поступать сообразно своим убеждениям; гарантировал не только право на веру, но и право не иметь религиозных убеждений. Нельзя не видеть, что многие положения декрета находились в русле тех идей и требований, что провозглашала демократическая общественность России в начале XX века, борясь за свободу совести и вероисповеданий. К тому же, хотя об этом публично и не говорилось, но фактически в нем подтверждался ряд положений законодательных актов Временного правительства в области регулирования деятельности религиозных объединений .

И все же декрет вызвал к себе неоднозначное отношение в обществе. Протест вызывало даже не собственно «отделение» Церкви от государства, ибо эта идея имела множество сторонников и ее практическая реализация ожидалась. Основной отпор в церковной и околоцерковной сфере вызвали статьи декрета о национализации церковной собственности и об отказе признать за религиозными объединениями прав юридического лица.

Но почему же большевики включили эти положения в декрет? Ответ, очевидно, следует искать в их идеологических воззрениях и политических программах. Церковь (прежде всего, Православная), «сросшаяся» с государством, ставшая всего лишь одной из составных частей его бюрократического аппарата, должна была, по мнению большевиков, или кануть в Лету вместе с разрушаемыми революцией «старыми, отжившими порядками». Или, осудив свое прошлое, принять новую реальность — светское государство и секулярное общество. И выстраивать с ними отношения на основе светского законодательства о свободе совести и религиозных объединениях, базирующегося на принципах отделения церкви от государства, правового равенства церквей и деноминаций, равенства граждан независимо от их мировоззренческих убеждений.

Конечно, большевики видели в Церкви не только некий религиозно-бюрократический аппарат, но и объединение верующих граждан. Государство не отвергало их права верить и объединяться в религиозные общины. Последние при этом рассматривались властями в качестве союзов свободных граждан, за которыми признавалось как право выбора традиционной церковной юрисдикции, так и право образования новых и самостоятельных органов церковного управления.

Что же касается церковной собственности, то она рассматривалась большевиками, во-первых, как производное от государственного бюджета, от субсидий и пожертвований, выдаваемых церковному аппарату вне зависимости от того, хотели или нет этого подданные Российской империи, исповедовавшие самые различные верования или вовсе их не имевшие, и, во-вторых, как обобществление труда и собственности рядовых православных верующих. И то, и другое, считали партийные идеологи, было узурпировано церковной «верхушкой» ради своих узкокорыстных целей и потому национализация церковной собственности есть акт справедливый, есть возвращение народу того, что у него в течение многих столетий было отнято.

В соответствие с этой позицией, власть считала необходимым в первую очередь налаживать отношения не с органами административно-церковного управления, а с гражданами — членами религиозных объединений. Поэтому местным объединениям верующих передавалась бесплатно и в бессрочное пользование бывшая церковная (прежде всего, приходская) собственность.

Важно иметь в виду, что не большевики инициировали процесс секуляризации церковной собственности. Их приход к власти осуществился тогда, когда практически вся она за редчайшим исключением была уже собственностью государства. В канун революций 1917 г. в Российской империи не было юридически оформленной и признаваемой государством общецерковной собственности, т.е.  Российская православная церковь не рассматривалась как самостоятельное юридическое лицо, а признавалось лишь частью государственного бюрократического аппарата, одним из органов государственного управления . В Российской империи право собственности, весьма ограниченное и жестко контролировавшееся гражданскими властями, признавалось лишь за отдельными «церковными установлениями» — приход, монастырь, духовное учебное заведение и т.п.

Многое объяснялось и той политической обстановкой, которая складывалась в стране. Власть не желала, чтобы Церковь, занявшая откровенно антиправительственную позицию и включившаяся в политическую борьбу, использовала в этой борьбе материальные ресурсы, унаследованные от прошлого строя.

Стоит подчеркнуть, что декрет не ставил задачи разрешить раз и навсегда все проблемы, связанные с правовым положением религиозных организаций в новом рождающемся обществе. Причастные к его разработке партийные и государственные деятели прямо указывали на спорность, нечеткость и двусмысленность некоторых положений декрета, которые предполагалось в дальнейшем при политической стабилизации устранить. Но… началась Гражданская война, и сила оттеснила право.

Послание патриарха Тихона и декрет об отделении Церкви от государства оказались в центре внимания Поместного собора. Ораторы признавали своевременность патриаршего послания. Одновременно все они сходились на том, что требуется конкретно указать «врагов Церкви и Родины» («масонов» и «жидов», как выражались некоторые соборные ораторы), назвать поименно тех, кто предан проклятию, и с кем православные не должны вступать в общение, и, наконец, довести до сведения верующих, что Собор не признает «слуг антихристовых, завладевших ныне Россией».

Общее мнение и настроение собравшихся выразил протоиерей одной из московских церквей Н.В.  Цветков, заявивший: «самое сильное место в послании патриарха — анафематствование врагов родины и Церкви и запрещение входить с ними в общение. Хотя это место, при всей его краткости, очень выразительно, но все-таки оно требует объяснений… Собор должен бы выяснить, кого же анафематствует Святейший патриарх. Я высказался бы…за то, что анафематствованию подлежат власти, ныне существующие, которые замыслили предательски погубить Родину и Церковь. Но нужно иметь в виду, что в составе правительства есть лица, которых, по их вере и национальности, анафематствование не может касаться. Собору следует выразить свое отношение к этим нехристианским лицам, играющим большую и пагубную роль. Затем анафематствованию должны подлежать сознательные исполнители велений правительства и бессознательные элементы, которые по злой воле и трусости исполняют повеление этой власти» .

Единство мнений членов Собора проявилось также при выработке постановления относительно декрета об отделении Церкви от государства. С.Н.  Булгаков в заседании одного из соборных отделов предлагал учитывать следующее: «Перед нами два положения: объявить народных комиссаров врагами Церкви и народа, и нужно самые действия объявить противохристианскими, сознательные исполнители коих подлежат отлучению. Пункт же о неповиновении декрету требует змеиной мудрости: некоторые пункты декрета (свобода совести, светская регистрация) приемлемы, и с ними можно согласиться» .

В окончательно принятом 25 января постановлении Собора декрет Совнаркома был охарактеризован как «злостное покушение на весь строй жизни Православной церкви и акт открытого против нее гонения», и всякое участие «как в издании сего враждебного Церкви узаконения, так и в попытках провести его в жизнь» расценивалось как несовместимое с принадлежностью к Церкви, караемое вплоть до отлучения от Церкви . В этот же день, вечером, на закрытом заседании Собор вынес специальное постановление о том, чтобы «на всякий случай болезни, смерти и других печальных для патриарха возможностей предложить ему избрать несколько местоблюстителей патриаршего престола, которые в порядке старшинства и будут блюсти власть патриарха и преемствовать ему». Патриарх Тихон выполнил это постановление, что в дальнейшем стало спасительным для сохранения каноничной высшей церковной власти в Русской церкви.

Реакция Церкви на политическую ситуацию в стране, на правительственные решения и акты относительно положения и деятельности религиозных объединений показала, что и патриарх, и Собор, по существу, отказались признать обязательным для Церкви исполнение основного правового акта советской власти в отношении религиозных организаций — Декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви. Это было воспринято властями как открытое вмешательство Церкви в сложную политическую ситуацию в стране, как акт ее дестабилизирующий, как призыв к верующим перейти к открытому неповиновению и сопротивлению существующим органам власти.

Тому подтверждением стала прокатившаяся по европейской части России в феврале-марте 1918 г. волна противодействия попыткам местных властей провести декрет в жизнь. Организовывались массовые крестные ходы и богослужения на площадях в поддержку «гонимой Церкви». Кое-где возле церквей происходили столкновения, совершались акты насилия в отношении работников советских органов власти. Коллективные петиции с требованиями отменить декрет, с угрозами массового сопротивления направлялись в адрес правительства.

Повсеместно распространялись листовки, прокламации и воззвания с призывами поддержать позицию патриарха и Собора в противостоянии «самозванной власти». К примеру, в одной из листовок, изданной Поместным собором под красноречивым названием «Анафема патриарха Тихона большевиков» , верующим разъяснялось в отношении кого направлены меры церковного наказания: «Патриарх Московский и всея России в послании возлюбленным о Господе архипастырям, пастырям и всем верным чадам Православной Церкви Христовой обнажил меч духовный против извергов рода человеческого — большевиков и предал их анафеме. Глава Православной Церкви Российской заклинает всех верных чад ее не вступать с этими извергами в какое-либо общение».

Предлагалась и обязательная для всех верующих линия поведения в отношении анафематствуемых: «Родители, если дети ваши — большевики, требуйте властью, чтобы отреклись они от заблуждений своих, чтобы принесли покаяние в великом грехе, а если не послушают вас, отрекитесь от них. Жены, если мужья ваши — большевики и упорствуют в служении сатане, уйдите от мужей ваших, спасите себя и детей от заразы, губящей душу. Не может быть у православного христианина общения с слугами дьявола на небесах». Церковь Христова призывает вас на защиту православной веры«.

На Соборе была образована специальная комиссия во главе с А.Д.  Самариным, которой поручалось поддержание связей с властями. 15 марта она посетила Совнарком, где была принята управляющим делами СНК В.Д.  Бонч-Бруевичем, наркомами Д.И.  Курским и М.Т.  Елезаровым. Глава делегации А.Д.  Самарин заявил: «мы хорошо знаем, какое единодушное чувство глубокого и сердечного возмущения вызвали во всех преданных Церкви православных людях изданный вами декрет о свободе совести и все распоряжения ваши, коими Церковь стесняется в своей жизни и лишается своего достояния. На все это Православная церковь смотрит, и не может смотреть иначе, как на тяжелое и ничем не вызванное с ее стороны оскорбление религиозного чувства, и как на насилие, самым вопиющим образом нарушающее ту свободу совести и те начала нелицеприятной справедливости и равноправия, которые вы сами провозглашаете…Будет ведомо вам, что религиозное успокоение ста миллионов православных русского населения, без сомнения необходимое и для государственного блага, может быть достигнуто не иначе, как отменой всех распоряжений, посягающих на жизнь и свободу Церкви» .

По сути властям был выставлен ультиматум: либо будет отменен Декрет об отделении церкви от государства, либо противодействие ему на местах примет массовый и жесткий характер. Заявление Самарина властью воспринято было как свидетельство того, что Церковь перешла грань, отделяющую собственно церковные проблемы от политики, и тем самым оказалась в лагере воинствующей политической оппозиции.

Зимой-весной 1918 г. противостояние Православной церкви и государства было налицо, и все же обе стороны предпринимали некоторые шаги к поиску компромисса. Немало обращений патриарха Тихона, Поместного собора, отдельных иерархов и священников рассматривалось в Совнаркоме, других ведомствах и учреждениях и по ним принимались положительные решения. К слову сказать, и работа Собора, хотя и среди членов правительства, и среди видных и влиятельных большевиков не раз возникало желание закрыть его, не приостанавливалась. Властями разрешалось проведение богослужений в храмах Кремля. В архиве управляющего делами Совнаркома В.Д.  Бон-Бруевича сохранилась следующая, относящаяся к этому периоду времени, запись: «После Октябрьской революции в Совнарком довольно часто заявлялись депутации от православных и православной церкви. Мне приходилось их принимать, беседовать с ними, защищать их от несправедливости власти и не только разрешать, но и даже охранять их крестные ходы как в Петрограде, так и в Москве, отвечать на письма патриарха Тихона — все это делать с разрешения и указания самого Владимира Ильича /Ленина — М.Ч./, потому что мы стояли всегда и в этих вопросах на принципиально выдержанной позиции» .

Вторая сессия Поместного собора, продолжавшая свою работу до 20 апреля 1918 г., рассмотрела и ряд проблем внутрицерковного устройства. Среди них вопросы епархиального управления.

Особенно бурные споры разгорелись вокруг процедуры выборов епархиальных архиереев и объема их властных полномочий. Явственно проявилось разделение Собора на две группы. Одна, в основном представители приходского духовенства и мирян, выступала за расширение прав клира и мирян при обсуждении и разрешении данных проблем. Другая, в основном иерархи, всячески отстаивала всевластие и решающую роль епископа во всех вопросах епархиальной жизни. В Определении об епархиальном управлении приоритет в разрешении общеепархиальных дел отдан правящему архиерею. В нем же определены были порядок образования, направления деятельности и устройство некоторых иных органов управления епархиальной жизнью: епархиального совета, благочиннических округов и собраний .

Внимание соборян было обращено и к жизнедеятельности первичной ячейки церковного сообщества — приходу. Почти два месяца в заседаниях комиссий и на пленарных собраниях обсуждался проект приходского устава, цель которого — оживить деятельность приходов, способствовать сплочению верующих вокруг своего приходского храма.

В последний день работы Собор принял Приходской устав. Его первая статья определяла православный приход как «общество православных христиан, состоящее из клира и мирян, пребывающих на определенной местности и объединенных при храме, составляющее часть епархии и находящееся в каноническом управлении своего епархиального архиерея, под руководством поставленного последним священника настоятеля» .

Последующие главы Устава посвящены были приходскому и соборному храмам, причту, прихожанам, управлению приходскими делами, приходским собранию, совету и учреждениям, просвещению населения, имущественным вопросам причта, устройству кладбищ и, наконец, союзам приходов.

Кроме того, Собор принял решения по учреждению единоверческих кафедр, деятельности духовных учебных заведений, расширению внешней и внутренней миссии Церкви. Причислены были к лику святых Софроний Иркутский и Иосиф Астраханский.

В дни работы второй сессии Поместного собора в Москву стали поступать первые известия о столкновениях вокруг православных храмов и монастырей, об арестах и расстрелах епископов, священников, наиболее активных мирян. Откликаясь на них, Собор принял Определение «О мероприятиях, вызываемых происходящим гонением на Православную церковь» (от 18 апреля) . В нем устанавливался порядок произнесения в храмах за богослужением «особых прошений о гонимых ныне за православную веру и церковь и о скончавших жизнь свою исповедниках и мучениках», а также «ежегодное молитвенное поминовение… всех усопших в нынешнюю лютую годину гонений исповедников и мучеников». Епархиальным властям вменялось в обязанность собирать сведения об изъятом церковном имуществе, арестованных служителях культа и прихожанах.

Весной 1918 г. отчетливо проявилось и расслоение в православной пастве в связи с отношением к политическим событиям в стране. Многие и многие из числа рядовых православных верующих поддерживали новую власть, и активно выступали в поддержку декрета об отделении Церкви от государства. Свое отношение к этой части членов Церкви Собор выразил в Определении «О мероприятиях к прекращению нестроений в церковной жизни» (от 19 апреля) . Предусматривались конкретные меры наказания для мирян, священников и епископов, «не покоряющихся и противящихся церковной власти и обращающихся в делах церковных к враждебному Церкви гражданскому начальству и навлекающих через то на Церковь, её служителей, её чад и достояние многоразличные беды». К числу «богопротивных» дел были отнесены: обращение к гражданской власти и гражданскому суду, исполнение или участие в проведении в жизнь требований декрета о свободе совести и иных актов государственной власти, относящихся к деятельности религиозных объединений, отобрание у монастырей и храмов земли и иной собственности. Соответственно определялось и возможное церковное наказание: запрещение в священнослужении, извержение из сана, лишение духовного звания, привлечение к церковному суду, отлучение от Церкви.

Оба Определения были непосредственной реакцией Церкви на происходящие в стране политические события, попыткой вовлечь верующих в противостояние власти, привлечь их к активному участию в антиправительственных акциях. Ситуация усугублялась тем, что Церковь заняло откровенно негативную позицию в отношении не только «церковной политики» советского государства, но и всей его внутренней и внешней политики. К примеру, патриарх Тихон и Собор в специальных посланиях осудили стремление правительства выйти из мировой бойни и заключить мирный договор с Германией. Содержавшаяся в них патриотическая риторика, призывы к продолжению войны «до победного конца», к защите «Земли Русской» несмотря ни на что, по существу обрекали население на дополнительные тяготы и лишения, а в перспективе делали вполне возможным быстрое поражение в борьбе с превосходящим врагом, за которым мог последовать и распад Российского государства.

Хотя в исторической литературе весенние месяцы 1918 г. и рассматриваются как период «мирной передышки», но название это условно. Подразумевается, что от заключения Брестского мира (март) до возникновения фронтов в Сибири, на Волге и Северном Кавказе (июнь) не велось широкомасштабных военных действий. Однако мира не было, шли локальные бои, происходило формирование вооруженных сил и «белых», и «красных», активно действовали подпольные антиправительственные вооруженные группы, вспыхивали мятежи и восстания, шел процесс стихийной национализации церковно-монастырской собственности. Налицо была эскалация насилия, жестокости, классового противостояния, и каждая из сторон совершала шаги навстречу к столкновению, еще более жестокому и беспощадному.

Все это не могло не отражаться на настроении православной паствы. В ее рядах происходила ускоренная поляризация по политическим взглядам, а это, в свою очередь, отражалось и на отношении к Декрету о свободе совести. Как свидетельствовал В.Д.  Бонч-Бруевич, «трудящиеся повсюду приветствовали декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви, необходимость которого давно назрела» .

В редакции многих центральных и местных газет и журналов поступало множество писем от приходских священников и рядовых верующих, в которых они сообщали о поддержке декрета, призывали Церковь к прекращению противостояния власти. К примеру, в письме в газету «Знамя Христа» сельский священник призывал духовенство: «Наш долг, наша обязанность не возбуждать темные массы. Не творить тех бунтов, которых в России и так немало, а выяснять всем и каждому, что… отделение церкви от государства и другие запреты в связи с этим нисколько не унижают христианства… Когда всмотришься внимательно во все происходящее, то невольно поднимается вопрос: от кого и от чего наши иерархи призывают спасать Христову веру?» .

Проходившие в стране митинги, собрания, демонстрации, конференции различных общественных организаций нередко принимали специальные резолюции и обращения к власти с просьбой ускорить проведение в жизнь декрета об отделении церкви от государства и школы от церкви. В подтверждение сошлемся на резолюцию Первой Московской конференции женщин-работниц, состоявшейся в начале 1918 года. В ней, в частности, говорилось: «конференция считает необходимым энергично проводить в жизнь декрет об отделении церкви от государства и школы, так как этот декрет уничтожает все религиозные гонения, существовавшие до сих пор, обеспечивает полную свободу совести, свободу вероисповеданий, делает религию делом совершенно свободного выбора, не обещающим никаких привилегий и не грозящим никакими стеснениями. Обеспечивает воспитание детей в духе истинного знания науки» .

И все же события зимы-весны 1918 г. были в определенной мере неожиданными для большевиков, рассчитывавших на быстрое и относительно безболезненное введение декрета об отделении церкви от государства. Залогом тому были уверенность в полной дискредитации «политического лица» духовенства и органов церковного управления, рост антиклерикальных настроений в массах и ширящаяся поддержка идей светского государства во времена Временного правительства. Не случайно же, что большевики даже и не планировали создание специального государственного органа, ответственного за реализацию их программных установок отделения церкви от государства и школы от церкви. Но провести в жизнь декрет, что называется сходу, оказалось невозможным. К политическому противодействию органов церковного управления и руководителей религиозных организаций присоединилось прикровенное, а где и откровенное недовольство со стороны многомиллионного крестьянства. Если в целом оно поддерживало меры экспроприации церковно-монастырской собственности, провозглашение равенства граждан вне зависимости от их отношения к религии, расторжение «союза» Православной церкви и государства, то относительно таких мер, как устранение из школы Закона Божьего, лишение прихода собственности, введение гражданской метрикации и некоторых других, его позиция была не столь однозначной. И было бы упрощением утверждать, что на сторону Церкви встали лишь представители «свергнутых классов» да отдельные «верующие-фанатики».

Крестьянство выступало в тот момент против, как ему казалось, насильств